Конкурс на «Дельфин» изначально был расписан под идею попробовать украсть – а вдруг получится. Ой, не получилось – Александр Харченко

Kosatka.Media взяла интервью у Александра Харченко, директора Центра исследований энергетики.

В связи со всплеском судовых исков вслед за результатами конкурса по выбору победителя для шельфового участка «Дельфин», публикуем первую часть беседы с Александром.

Г-н Харченко рассказал, как оценивает результаты конкурсов по соглашению о разделе продукции (СРП) и аукционов на разработку новых месторождений, а также о том, что мешает Украине привлекать крупных мировых игроков в добычу.

Вторая часть интервью «О радиоактивных единорогах, «Северном потоке-2» и почему Украине не нужны переговоры с РФ» здесь.

Как вы оцениваете проведение конкурсов на соглашение о разделе продукции (СРП)? Насколько ожидаемы были результаты?

Я считаю, что результат, который есть – это продукт здорового компромисса. Компромисса между инстинктом самосохранения и здравым смыслом членов комиссий и внешним влиянием. Все могло быть значительно хуже. Но для того, чтобы добиться того результата, который в итоге получился, пришлось очень много побороться.

Что вы думаете по поводу затяжного конкурса на СРП по месторождению «Дельфин», который на данный момент закончился только угрозами исков в суды касательно выбора победителя?

Я считаю, что конкурс изначально был расписан под идею «давайте попробуем украсть, а вдруг получится». Ой, не получилось.

С СРП по «Дельфину» вообще очень интересная история. Во-первых, на конкурс были выставлены участки, на которые имеет большие и обоснованные претензии УГВ. И как я понимаю, компания суды выиграла, поэтому – какие есть основания выставлять эти участки на конкурс?! Но еще меньше я понимаю другое – кто может прийти для реального участия в конкурсе, где выставлены участки, право на которые в судовом процессе выиграла другая компания! Это абсурд.

Получается, что с одной стороны компания, которая хочет вложить $200 млн (но другого варианта, куда можно их вложить, не видно), а с другой стороны – госкомпания, которой темп решения судебного вопроса вообще не интересен. На два года позже, или на два года раньше – УГВ суд выиграет. Они могут судиться долго. Но есть же другой вариант вложить $200 млн. Можно прийти в НАК и договориться о совместном предприятии на другом гринфилде. Зачем нужен этот «Дельфин»?!

Есть ли вообще смысл компаниям входить в украинские шельфовые проекты, исходя из сегодняшних реалий?

Касательно перспектив, я думаю, что они скорее есть, чем нет. Но я думаю, что это не просто. Насколько я знаю, в Румынии – это же одно шельфовое месторождение – Shell, с одной стороны, ведет активную работу, а другой стороны – промышленная эксплуатация пока отсутствует. При том, что работа уже идет 5 лет. Поэтому сказать, будут ли разработки на шельфе успешными никто не может. Нужно ли работать? Да, нужно. Как именно? Ответ надо искать.

Но если эти участки на шельфе уже когда-то отдали УГВ, то мне кажется, по меньшей мере, логику надо соблюсти. Во-первых, выставлять на дополнительные конкурсы надо только то, что УГВ не принадлежит, а не все вместе. А во-вторых, надо разблокировать возможности для УГВ. Ведь компания со своей стороны ни с кем не может договариваться о сотрудничестве. Если менеджмент УГВ к кому-то придет с предложением совместно разрабатывать свои шельфовые участки, им ответят: «так ваше правительство же выставило эти участки на конкурс!».

«Дельфин» конкретно в существующем на сегодня формате точно не летит. Никак. Он даже крыльями не машет – у него их нет. Повторюсь, логика была постараться украсть, что получится.

Конкурсы по СРП на суше с такой же логикой запускали?

С СРП то же самое было. Они же на роспись комиссии уже принесли – кому что раздавать. Но в этот момент поднялся большой публичный хай и удалось это все сбить.

Зачем нужны конкурсы, когда есть аукционы? Ведь есть вообще мысль, что СРП излишни, особенно на суше, так как местные компании сами вполне способны справится. Что вы думаете об этом?

Если выбор стоит между конкурсами и аукционами, я всегда выберу аукционы. Но скажу так. Практикуют ли СРП в мире – практикуют. Является ли это самым эффективным способом – нет.

В принципе, формат СРП в мире понятен всем. Но большая часть стран уже давно поняла, что СРП – не лучший для них вариант. То есть, для компаний, с которыми они договариваются – это хорошо, но для них самих – плохо. Украина на 50 лет подписывает договор, отдает свою землю, но кто знает, какие условия будут через 10 – 15 лет? Может, нам будет совершенно не выгодно действие этого соглашения, а мы уже взяли на себя эти риски и теперь с ними живем. Большая часть стран пытается действовать по-другому – переложить максимум рисков через аукционную форму или создать совместное предприятие с понятным разделением рисков.

И я думаю, что действительно там, где наиболее привлекательные варианты возможных месторождений нужно проводить аукционы. А там, где шансы 50/50 – нужно вести целевые переговоры, которые будут приводить к каким-то совместным предприятиям.

Более того, я считаю, что очень многие международные компании не пойдут ни в какие конкурсы и даже ни в какие аукционы в Украине. Просто из принципа.

В чем принципиальность отказываться от участия в аукционе?

Часто, когда международного гранда зовут в конкурс, он отвечает: «Меня и без конкурса зовут по всему миру, а тут у вас я буду в конкурсе участвовать?!». И их можно понять. Когда есть выбор между Мексикой с большими месторождениями, о которых достаточно провести переговоры, договориться об условиях и подписать соглашение, и Украиной, у которой месторождение раза в три меньше, и еще и нужно поучаствовать в конкурсе. Тогда компания оценивает трудозатраты на участие в этом аукционе, и на переговоры с мексиканцами где-нибудь на приличном курорте, и принимает решение, понятно какое.

Ну а как же прозрачность, открытость торгов и все остальные демократичные ценности и равные возможности? Да и как реакцию у общественности вызовут такие «договорняки» без каких-либо тендеров, конкурсов и аукционов?

Знаете, я особых истерик в таком случае не ожидаю.

Есть такая штука, которая называется американское антикоррупционное законодательство. И когда вы сотрудничаете с компанией, которая работает в Штатах, любой сотрудник этой компании понимает, что в случае, если всплывет что-то нечистое, его просто-напросто посадят. Конечно, в ходе переговоров компании будут торговаться, будут биться за бизнес, за качество этого бизнеса, но они не будут заниматься коррупцией. Просто потому что это физически опасно, а не потому что они такие белые и пушистые. И случаев, когда коррупцию находят, много. Больше, чем когда не находят. Потому что правила работают.

Давайте понимать, что бизнес, который будет вкладывать деньги, не интересует наша прозрачность. Бизнес интересует результат, а не прозрачность ради прозрачности.

В Украине мы же всю нашу антикоррупционную деятельность настолько загнали в другую крайность, что на сегодняшний день качественно работать очень сложно. Действительно, мы не можем пригласить грандов, потому что они дороже. Они технически лучше и совершеннее, но дороже. А так как вопрос цены в тендерах и аукционах – определяющий, то больших игроков мы зазвать не можем.

Получается, что сами условия, прописанные и для аукционов, и с СРП, исключают то, что в нашу страну придут какие-то мировые компании?

Они не исключают, но максимально усложняют процесс.

Представьте себе, мы приходим в компанию Shell и говорим – поучаствуйте в конкурсе на разработку «Дельфин». А там еще русские катера? Еще и судовой процесс?! Нет, спасибо, мы уже один раз у вас участвовали. И «нет» на это скажут в любой большой компании.

Менеджер, который может по всему миру выбирать себе месторождение – в Нигерии, в Конго, Мексике, Перу, где угодно – не пойдет на наш аукцион, а тем более на конкурс. Ему это неинтересно. Его головная боль от участия в наших аукционах ничем не окупается. Даже если у него недостаток проектов, он будет их искать в тех местах, где такой головной боли нет. Это, во-первых.

 А во-вторых – Украина еще и маленькая, наш масштаб очень сильно уступает. Да, мы третьи в Европе по запасам нефтегаза, но мы маленькие. У нас нет проектов арктических масштабов – когда вкладывают $10 млрд, и получают нормальный выход. У нас вложения на порядок меньше: $100 млн, $150 млн. Для мейджеров это малый масштаб, а для тех, кто мог бы в таких проектах поучаствовать, желание ехать в Украину и разбираться в аукционах – минимально.

Вы не представляете с какими проблемами сталкивается тот же УГВ, когда они приходят и говорят: «О великий, Halliburton! Поучаствуйте в тендере на то, чтобы бурить у нас в Украине. У нас даже деньги есть, только в тендере поучаствуйте». А в ответ слышат: «Нет, спасибо, нам это не надо».

Они даже участвовать не будут, потому что в тендере точно выиграет китаец. Они понимают, что с их квалификацией и оборудованием, по цене с китайцами они конкурировать не смогут. По результату способны, но не по цене. Вот и все.

Что же делать, чтобы привлекать международных партнеров в добычу в таких условиях?

Я искренне считаю, что нужно развивать работу с государственными компаниями. Есть у нас большая госкомпания, в которой нужно окончательно инсталлировать корпоративное управление, и дать ей возможность реализовывать совместные проекты. Это в какой-то степени смягчает риски и удешевляет вход международных партнеров на наш рынок. Они делят риски с госкомпанией, что для них уже проще.

Тем более в нашей стране. Когда приходит новое правительство, оно же может заявить, что «то, что было раньше принимали не мы, мы вам ничего не обещали». Это самое страшное для инвесторов. И такие реалии нашей страны, в том числе, снижают и стоимость предложений – никто не хочет брать на себя риск большими деньгами.

Получается, совместные предприятия с государственной или даже просто местной компанией могут быть значительно привлекательнее СРП, например, той же налоговой скидкой?

У нас эта налоговая скидка еще весьма умеренна, мы пока ничего фантастического не предлагаем.

Возможны любые варианты, которые позволят иностранному инвестору зайти и в сотрудничестве с государством работать. С моей точки зрения, это очень важно. Потому что в таких случаях УГВ и «Нафтогаз» могут быть хорошим «паровозом» – они знают, как работать с нашей бюрократией, знают все процедуры, понимают, как проходить линейку разрешений и у них есть накатанный механизм. И при условии, что западный партнер принес технологию, и какую-то часть денег, чтобы это реализовать – это идеальная ситуация. Потому что технологий у нас, мягко говоря, не много.

Тот же Vermilion, он заходит совместно в проекте с УГВ. На самом деле конкретно эти участки их не очень интересуют. Компания технологически специализируется на добыче глубокого газа из истощенных месторождений. Без перспектив расширения бизнеса они бы сюда не вошли – слишком малый масштаб. В принципе, Vermilion заходит в Европу – это их стратегический ход. Компания купила во Франции бизнес Total, начали бурить в Румынии, начали проект в Венгрии, а Украина оказалась при этом рядом. Но таких компаний как Vermilion, готовых развивать бизнес в Украине, мало.

Чтобы поднять интерес к Украине у международных добывающих компаний, над этим нужно долго и напряженно работать. Плюс необходимо придумать процедуры, которые будут приемлемы для них. Потому что, еще раз – идти с огромными пакетами документов на наши аукционы у них большого желания нет. Головная боль изрядная, и выход по итогам того не стоит.

 

To be continued …

Тэги: Нафтогаз, добыча углеводородов, Укргазвидобування, добыча газа

Читайте также

5 способов хранения энергии и насколько они эффективны
Чем интересен рынок термомодернизации многоквартирного жилья в Украине
Интервью Александра Харченко. Часть 2: О радиоактивных единорогах, «Северном потоке-2» и почему Украине не нужны переговоры с РФ